Сказка о тёмном зеркале
May. 18th, 2015 12:53 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
silbern_dracheЧитавшим мой второй жж, ![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
wind_melody, этот текст знаком, но т.к. идея отдельного дневника для текстов для меня устарела, я хочу перенести несколько текстов из него сюда - заодно в меру сил улучшив их. И первым из них будет -
Тёмное зеркало висело в одном из покоев замка. Исчерно-серая гладь в полтора человеческих роста была заключена в резную позолочённую раму, а вокруг стояла изящная мебель и висели светлые драпировки, неодобрительно косясь на мутно-серое стекло и словно извиняясь перед входившими, что в их сиятельное общество впущен странный мрачный чужак.
В семье про тёмное зеркало говорили по-разному. Старый лорд Огастес любил вспоминать, как зеркало, перстень с сапфиром и третья золотая звезда в герб были пожалованы его прадеду королём. Мать, леди Эмилия, просила не смотреть в тёмное зеркало, особенно вечером, а то будешь плохо спать. Кузина Корина была уверена, что в нужный час в зеркале можно увидеть своего суженого. Старшие братья спорили, из чего оно сделано и нет ли за ним потайной двери. Сестра Елена уверяла, что видела в его глубине светлые тени. И только тётя Агата молчала, когда заходила речь о нём.
А маленькую Альбертину тёмное зеркало долгое время немного пугало, но едва ли интересовало сильнее, чем другие мрачноватые уголки замка. Девочка предпочитала ездить по парку на пони, поить чаем кукол в детской, читать перед камином тяжёлые книги с яркими рисунками и золотом на бархатных переплётах и крутиться в огромной кухне, где ей перепадали тайком от матери лишние яблоки и пирожки.
Но время шло, и Альбертине был уже четырнадцатый год. Юбка теперь спускалась ей ниже колен, а мягкие русые волосы – ниже лопаток. И хотя семья и друзья по-прежнему звали её «маленькой Альбертиной», серо-зелёные глаза девочки смотрели теперь иначе, а куклы совсем перестали получать свой чай. Старый замок позвал её, и Альбертина словно впервые вдруг увидела пронзающие небо шпили его башен, толстые стены и витражи стрельчатых окон. Она взбиралась по забытым винтовым лестницам, находила скрипучие потайные двери, рассматривала портреты людей в старинных одеждах и будила шагами замершие в тишине залы.
И вот однажды, побывав уже на зубцах наружной стены, в подвалах с ржавыми цепями, в спальнях королев и картинных галереях, она открыла дверь, которой раньше не замечала, и узкий коридор привёл её в ту самую знакомую комнату со светлой мебелью и загадочно тёмным стеклом.
Словно впервые Альбертина увидела его и подошла ближе, положила руку на золочёную раму, разглядывая узор, в котором сплетались лица людей и морды кошек, яблоки, виноград, змеиные головы и языки пламени. Всё это вилось, гримасничало, пряталось, подмигивало, плакало, манило и скалилось вокруг тёмного стекла, источавшего лёгкий, едва ощутимый холод. Оно было тёмно-серым, темнее грозовых туч, и, казалось, нехотя и с насмешкой отражало некоторые, самые близкие к нему предметы, размывая их очертания и выхватывая с пугающей ясностью отдельные детали. А вокруг них как будто клубились тени, тёмные, изменчивые, текучие, словно струи дыма, словно небо меж звёзд, словно тёмные молнии. Маленькая Альбертина приложила руку к поверхности стекла – та была гладкой, прохладной и зыбкой, будто под твёрдой коркой билось мягкое, нежное нутро. Альбертина отдёрнула руку, но касаться зеркала было приятно, и, помедлив секунду, девочка вновь прижалась к нему ладонью, а затем и второй.
Одна из теней, танцевавших у края зеркала, незаметно приблизилась и стала похожа на карлика в балахоне. Он присел на корточки, упершись лбом в обратную сторону зеркала, так, что глаза его оказались вровень с глазами маленькой Альбертины. Они мерцали, как тёмные гранаты, и где-то в глубине их прыгал и полыхал бледный призрачный огонь. Маленькая Альбертина вскрикнула и хотела отпрянуть, но зеркало словно удержало её руки, а карлик стал прыгать, кривляться и корчить рожи, жонглировать кубиками, вытащенными из кармана, так потешно, что Альбертина не выдержала и засмеялась. В тот же момент карлик выкинул вперёд руку, схватил что-то в воздухе возле её головы и исчез.
Альбертина отшатнулась от зеркала. Руки её бессильно повисли, в глазах потемнело, они бросилась прочь из комнаты, но споткнулась и потеряла сознание на лестнице.
Там её и наши, отнесли в постель, привели в себя и напоили чаем. Вызвали доктора, который пощупал ей лоб, посчитал пульс, заглянул в горло, поговорил мягким голосом и уверил, что девочка просто быстро растёт, нет поводов для тревоги.
Но с этого дня маленькая Альбертина переменилась. Как тень собственной тени, они бродила по комнате, ко всему была безучастна, а потом вдруг начинала плакать. Ничто не радовало её и не могло вызвать у неё на губах улыбки. Она стала всего бояться. Даже тени от мебели пугали её и заставляли вздрагивать. Девочка плохо ела и перестала спать по ночам.
Через неделю и несколько дней после обморока Альбертины леди Эмилия ранним утром вошла в комнату дочери, но увидела Альбертину не спящей мирным сном с ямочками на щеках, а бледной, с тёмными кругами вокруг глаз сидящей на смятой постели
– Маленькая Альбертина, но почему ты не спишь? – воскликнула леди Эмилия.
Девочка повернулась к ней и тихо сказала:
– Ах, маменька, как вы были правы! Я заглядывала в тёмное зеркало и теперь совсем не могу спать.
Леди Эмилия обняла девочку, немедля увела в свою комнату, уговорила выпить чая, и пока Альбертина печально глотала из фарфоровой чашки ароматную золотистую жидкость, написала записку леди Агате: «Дорогая сестра! Приезжайте немедленно. Маленькая Альбертина заглянула в тёмное зеркало и совсем больна. Любящая Вас Эмилия». Записку она вложила в узкий сиреневый конверт и отправила с серым голубем.
Леди Агата не заставила себя ждать. Часы в холле не успели ещё уронить два удара, как подъехала коляска, и леди Агата, не снимая шёлковой накидки, поспешила в комнату леди Эмили.
Расспросив Альбертину о её встрече с карликом из тёмного зеркала, она кивнула:
– Зеркало украло твою радость, маленькая Альбертина. Придётся тебе войти в него и забрать её назад.
– Как? – Альбертина изумлённо распахнула глаза.
– Просто шагнёшь сквозь стекло, не бойся. Но запомни: не оглядывайся назад, не ешь, не пей и не говори ни да, ни нет, иначе не сможешь вернуться. Ну-ка, повтори.
– Не оглядываться, не есть, не пить, не говорить да или нет, – послушно повторила маленькая Альбертина.
– И помни: увидишь чужую радость – не бери её, добра не будет.
И вот девочка снова переступила порог и оказалась напротив тёмного зеркала. Ещё чернее показалась ей теперь эта гладкая поверхность, Альбертина едва сдержалась, чтоб не броситься опрометью прочь, назад, в светлую детскую в кружевными занавесками на окнах. Но это было бессмысленно, ведь не покой, а грусть и горечь поселились там в последние дни. Оттолкнувшись от двери, Альбертина подошла к зеркалу и, не смея сразу заглянуть внутрь, снова положила руку на золочёную раму – и тут же отдёрнула её, потому что язычок пламени в резьбе ожёг ей пальцы, а кошачья морда попыталась укусить. От самого зеркала исходила уже не манящая прохлада., а жгучий холод. А внутри по-прежнему клубились тёмные тени.
Леди Агата сердито провела рукой по раме, заставив скалящиеся фигуры утихомириться, и набросила Альбертине на плечи свою накидку.
– Ступай, – строго сказала она. – Если, конечно, не хочешь проплакать до конца своих дней.
Альбертина ещё несколько мгновений смотрела на тени в стекле, потом сжала кулаки и, зажмурившись, быстро шагнула в зеркало.
Лютый холод пронзил её, лопающаяся гладь острыми краями оцарапала лицо и руки, но, рванувшись в ужасе, девочка упала на колени по ту сторону стекла.
Сумеречная местность окружала её. Вокруг клубился туман, в котором вились чуть поодаль тёмные тени, а впереди начинались ряды строгих угрюмых сосен. Альбертина шагнула к ним, и позади неё раздался ужасающий грохот и треск, словно рушилось небо, но девочка вспомнила предупреждение тёти Агаты, и не позволила себе обернуться.
Долго узкая скользкая тропинка вилась между корявых стволов. Маленькая Альбертина шла и шла по ней, не зная, куда идёт, и уже совсем устала и озябла, когда слева от тропы открылась полянка с бегущим через неё темноводным ручьём. Вода в нём была темна, но ясна и прозрачна, и Альбертина с радостью опустила в неё руки, чтоб зачерпнуть и напиться, как делала это, уехав слишком далеко в лес на своём пони.
Но уже поднося руку к пересохшим губам, девочка услышала настойчивые слова: «не ешь и не пей, иначе не сможешь вернуться». Тёмная вода с недовольным плеском разошлась кругами в ручье, а Альбертина расплакалась, забыв о платке и растирая слёзы по лицу пальцами.
Вдруг ей послышался какой-то звук, и, подняв голову, маленькая Альбертина увидела на другом берегу ручья того самого карлика, с ухмылкой глядящего на неё. Девочка растерялась на секунду, потом вскочила и крикнула:
– Эй! Стойте! Мне нужно с вами поговорит! Стойте! – крикнула она снова, потому что карлик вдруг опрометью бросился прочь, нелепо подскакивая в своём балахоне.
Альбертина прыгнула через ручей и, не обращая внимания на снова раздавшийся грохот, побежала следом. Но серый туман словно стал густеть между деревьев, а карлик оказался неожиданно прыток. Балахон его всё больше напоминал крылья, а они всё больше сливались с туманом, и наконец он исчез, а девочка оказалась перед входом в большой тёмный дом с закрытыми ставнями. Альбертина помедлила секунду и взялась за дверной молоток. Он глухо ударил в дверь, и та растворилась словно сама собой. Тени танцевали на ступенях, пока девочка поднималась по широкой лестнице с узорчатыми чёрными перилами, а на верхней ступени лежал огромный серый пёс. Он был больше любой собаки в замке, и камни в его ошейнике напоминали осколки тёмного зеркала. Маленькая Альбертина испуганно замерла, не смея шелохнуться, а зверь поднял голову и долгим взглядом посмотрел на неё, после чего снова закрыл глаза. Тёмная ли накидка сбила его с толку, делая Альбертину похожей на ещё одну тень, или привычный запах страха убедил, что она не опасна, но мгновенья шли, а пёс больше не шевелился, и наконец Альбертина решилась сделать шаг. Пёс даже ухом не повёл, и, на цыпочках, затаив дыхание, девочка миновала его, радуясь, что не пришлось прибегать к последнему средству – лежащему в кармане сладкому печенью, в действенности которого здесь она несколько сомневалась. Но стоило ей пройти, как Альбертина услышала, что пёс встал и теперь идёт следом. Сердце её билось, как птичка в клетке, но девочка сделала ещё несколько шагов вперёд и оказалась в мрачном зале, а перед ней стояла высокая сумеречная дама в глухом тёмном платье в пол. При виде Альбертины дама улыбнулась – никогда раньше маленькая Альбертина не видела такой улыбки. Казалось, дама улыбается впервые в жизни, губы её затвердели, а теперь ломались от непривычного усилия.
– Тебя зовут Альбертина, правильно? – со своей страшной улыбкой сказала дама.
Маленькая Альбертина готова была уже вежливо ответить «Да, сударыня», как её учили, но вспомнила наставления, смешалась и, сделав книксен, пролепетала:
– Правильно.
– Ты пришла издалека? Ты устала с дороги? – дама ласковым жестом положила руку девочке на плечо. Но в глазах её Альбертина увидела те же бледные злые огни, что прятались в зрачках у карлика, и не поверила ласке.
– Я не устала, сударыня, – возразила она. – Карлик в зеркале украл мою радость, и я хочу вернуть её.
– Радость? Ты хочешь вернуть свою радость? – повторила дама.
– Хочу.
– Человеческая радость глупа и застит взгляд. Она сестра глупости и легкомыслия. Разве не стала ты умнее в те дни, когда лишилась её? – дама наклонилась, и бледное пламя в её глазах стало ярче. – Разве не думала ты смерти, о тщетности усилий, о жалкой временности всего сущего? Разве не видела человеческую малость и слабость?
Взгляд этих глаз лишал маленькую Альбертину воли, она задрожала всем телом и едва не сказала «да», но в последний миг сжала готовые выговорить роковое слово губы и промолчала.
– Разве не видела ты кандалы в подвалах замка? Не видела портреты давно умерших? Не видела больных детей? Поля после града? Радость – обман, пустота, иллюзия, пьяный угар, – продолжала дама. – Не карлик украл её, это ты повзрослела. Зеркало открыло тебе правду и сделало тебя старше, юная девочка, старше и мудрее. Ты знаешь теперь, что умрёшь, знаешь, что такое страх, знаешь, что сон – привратник смерти, знаешь, что всё напрасно, что ты слаба, а мир вокруг жесток.
Её слова падали Альбертине на плечи, как камни, и под их тяжестью девочка никла, словно цветущее деревце под снегом, слёзы наворачивались ей на глаза, а внутри проносился холодный ветер. Но вдруг Альбертина подняла голову им сказала:
– Неправда.
Улыбка, всё ещё искажавшая лицо дамы, исчезла, и оно стало бледным, резким, будто собранным из острых осколков.
– Неправда, – повторила Альбертина. – Мой дедушка, лорд Огастес, он бывает старомоден, любит хвалить прежние времена, но он никогда ни на что не жалуется, и я никогда не видела, чтоб он о чём-то печалился дольше часа. А он куда старше меня! – девочка упрямо посмотрела на даму. – Пожалуйста, я хочу вернуть свою радость.
Дама устало пожала плечами и открыла дверь в странную комнату, всю заставленную разного размера стеклянными ящиками с золотистыми шарами и искрами.
– Ну что же, глупая маленькая девочка, если найдёшь здесь свою, забирай. Вот все они – радости.
Не веря своим глазам, Альбертина шагнула вперёд, вглядываясь в стеклянные ящики.
Радости бились в них маленькими золотыми сферами, больше и меньше, ярче и тусклее Одни из них метались из угла в угол по своему ящику, другие мирно парили в них, третьи лежали на дне и, похоже, были готовы погаснуть.
Альбертина шла от ящика к ящику, а мрачная дама следовала по пятам, волоча за собой длинный чёрный шлейф платья, и не умолкала ни на секунду, мерным, печальным, тусклым голосом всё продолжая говорить о тщете и обмане, о бесполезности радости.
Радость в одном из ящиков была девочке незнакома: она пахла красками и деревом, и гордостью и торжеством законченного труда. Другая была какой-то щенячьей. От ящика с третьей Альбертина отвернулась, залившись краской. Четвёртая была бледной и жалкой, словно с трудом пробившийся сквозь камни и встретивший холод сорняк. Пятая была радостью заботы и опеки. Шестая… злая то была радость, и Альбертина была бы рада не знать, что такие бывают. Другая показалась девочке такой наивной, глупой и несерьёзной, что она не стала и вглядываться в неё. Следующая была очень-очень старой и слабой, ещё одна длилась не дольше секунды, и не разобрать, что зажгло её…
Маленькая Альбертина бродила и бродила по комнате, и наконец поняла, что то и дело останавливается перед одной и той же невзрачной радостью, которую сразу сочла не стоящей внимания. Слишком уж наивной была она в сравнении с бедами и печалями, которыми полнился мир, как говорил голос женщины в тёмном.
Но теперь, приглядевшись внимательнее, маленькая Альбертина стала узнавать в золотистых отсветах виды родного замка, запах любимых кушаний, солнечное тепло и холод камня, движения разученных танцев…
Стоило ли приходить сюда, чтобы найти вот эту радость, когда мир куда темнее зеркала в одном из покоев замка? Альбертина села рядом с ящиком и расплакалась.
Но когда она задела стекло рукой, её радость вдруг задрожала и стала биться внутри, словно пытаясь выбраться. Альбертина прижала руку сильнее, и стекло поддалось, тая в золотистом сиянии, радость коснулась её пальцев... и Альбертина засмеялась.
Что бы там ни было, её ждали дома, а в следующем месяце её свозят в город. В замке было множество уголков, где она одна была хозяйкой. А ещё ей обещали сшить белое шёлковое платье, а завтра привезут почту!
Альбертина проворно вскочила на ноги, но её схватила за плечи женщина в тёмном.
– Что ты наделала! – взвизгнула она. – Отдай её немедленно, гадкая девчонка!
Она трясла девочку за плечи, и волосы лохмами рассыпались у неё по плечам, а огни в глаза разгорались всё ярче. На даму она теперь была совсем не похожа.
– Пустите! – Альбертина вывернулась из жёстких пальцев и бросилась прочь между ящиков с радостями. За спиной она услышала пронзительный свист и вздрогнула, вспомнив пса у входа. Оглянуться маленькая Альбертина не посмела, но в испуге шарахнулась и уронила один из ящиков. Золотистая радость вылетела из него и закружила по комнате. Она проворно обогнула маленькую Альбертину и поплыла прямо навстречу несущемуся с яростным лаем псу. Тот, сбитый с толку, замедлил бег, когда золотистый шарик стал кружить у него перед носом, и попытался схватить радость зубами. Сфера лопнула, и пёс ошалело тявкнул и замахал хвостом, а потом, словно впервые увидев его, бросился ловить его кончик.
Альбертина перевела дыхание, но снова зазвучал свисток, и в углах комнаты стали собираться клубами уже знакомые ей тёмные тени. Маленькая Альбертина растерянно огляделась, но тут же улыбнулась и принялась сталкивать и разбивать ящики один за другим. Освобождённые радости выплывали из них и весело кружили вокруг неё, закрывая её от осколков, а те вдруг вспыхивали радужными бликами, когда золотистые сферы касались их. Альбертина бежала вперёд, смеялась и пела, и ей казалось, она скорее летит, подхваченная выпущенными на свободу радостями. Золотистый свет слепил и причинял боль пытавшимся заступить им дорогу теням, и те с визгом и гримасами исчезали, не в силах остановить мчащееся мимо облако радости.
Внезапно маленькая Альбертина увидела впереди смутную серую пелену и расплывчатые очертания знакомых предметов за ней.
– Нам сюда! – крикнула она неизвестно кому и, проскользнув между всё же попытавшимися преградить ей дорогу тенями у самого края зеркала, прыгнула сквозь пелену.
Никогда ни один ковёр не казался ей таким красивым, мягким и ярким, как тот, на который маленькая Альбертина упала, выпрыгнув из тёмного зеркала. Взволнованная леди Эмилия бросилась поднимать и обнимать её.
Рой освобождённых радостей вылетел вместе с девочкой, и вся комната наполнилась одновременно звуками музыки, смеха, плеска воды, скрипа качелей, звона колоколов, запахами хлеба, краски, грозы, духов и пота. Леди Агата охнула и бросилась открывать окно. Золотистые сферы покружили по комнате и вылетели наружу, блестя и покачиваясь, как огромные мыльные пузыри. Только одна из них ловко шмыгнула и спряталась в локонах леди Эмили, а та вдруг улыбнулась, мимолётно взглянув в зеркало, и подняла руку поправить причёску.
– А, кажется, это освещение всё ещё мне к лицу, – с растерянной улыбкой сказала она.
– Да, но, надеюсь, это не единственное зеркало в этом доме, – леди Агата мягко, но настойчиво развернула её за плечи. – А ты, – она посмотрела на племянницу, – надеюсь, будешь благоразумна и тоже не станешь смотреться в него больше.
– Никогда! – воскликнула маленькая Альбертина.
И она сдержала слово. Никогда больше она не заходила в комнату, где висело тёмное зеркало в роскошной золочёной раме, и даже говорить о нём не хотела. И когда через несколько лет лорд Дэвид предложил ей руку и сердце, Альбертина призналась сестре тайком, что ужасно рада, что не будет больше жить в доме с этим злополучным зеркалом.
Правда, говорят, новобрачная была немного расстроена, узнав, что в коридорах замка её супруга появляется порой загадочная синяя дверь. В два человеческих роста высотой, со щеколдой и бронзовой дверной ручкой.
wind_melody, этот текст знаком, но т.к. идея отдельного дневника для текстов для меня устарела, я хочу перенести несколько текстов из него сюда - заодно в меру сил улучшив их. И первым из них будет - Тёмное зеркало висело в одном из покоев замка. Исчерно-серая гладь в полтора человеческих роста была заключена в резную позолочённую раму, а вокруг стояла изящная мебель и висели светлые драпировки, неодобрительно косясь на мутно-серое стекло и словно извиняясь перед входившими, что в их сиятельное общество впущен странный мрачный чужак.
В семье про тёмное зеркало говорили по-разному. Старый лорд Огастес любил вспоминать, как зеркало, перстень с сапфиром и третья золотая звезда в герб были пожалованы его прадеду королём. Мать, леди Эмилия, просила не смотреть в тёмное зеркало, особенно вечером, а то будешь плохо спать. Кузина Корина была уверена, что в нужный час в зеркале можно увидеть своего суженого. Старшие братья спорили, из чего оно сделано и нет ли за ним потайной двери. Сестра Елена уверяла, что видела в его глубине светлые тени. И только тётя Агата молчала, когда заходила речь о нём.
А маленькую Альбертину тёмное зеркало долгое время немного пугало, но едва ли интересовало сильнее, чем другие мрачноватые уголки замка. Девочка предпочитала ездить по парку на пони, поить чаем кукол в детской, читать перед камином тяжёлые книги с яркими рисунками и золотом на бархатных переплётах и крутиться в огромной кухне, где ей перепадали тайком от матери лишние яблоки и пирожки.
Но время шло, и Альбертине был уже четырнадцатый год. Юбка теперь спускалась ей ниже колен, а мягкие русые волосы – ниже лопаток. И хотя семья и друзья по-прежнему звали её «маленькой Альбертиной», серо-зелёные глаза девочки смотрели теперь иначе, а куклы совсем перестали получать свой чай. Старый замок позвал её, и Альбертина словно впервые вдруг увидела пронзающие небо шпили его башен, толстые стены и витражи стрельчатых окон. Она взбиралась по забытым винтовым лестницам, находила скрипучие потайные двери, рассматривала портреты людей в старинных одеждах и будила шагами замершие в тишине залы.
И вот однажды, побывав уже на зубцах наружной стены, в подвалах с ржавыми цепями, в спальнях королев и картинных галереях, она открыла дверь, которой раньше не замечала, и узкий коридор привёл её в ту самую знакомую комнату со светлой мебелью и загадочно тёмным стеклом.
Словно впервые Альбертина увидела его и подошла ближе, положила руку на золочёную раму, разглядывая узор, в котором сплетались лица людей и морды кошек, яблоки, виноград, змеиные головы и языки пламени. Всё это вилось, гримасничало, пряталось, подмигивало, плакало, манило и скалилось вокруг тёмного стекла, источавшего лёгкий, едва ощутимый холод. Оно было тёмно-серым, темнее грозовых туч, и, казалось, нехотя и с насмешкой отражало некоторые, самые близкие к нему предметы, размывая их очертания и выхватывая с пугающей ясностью отдельные детали. А вокруг них как будто клубились тени, тёмные, изменчивые, текучие, словно струи дыма, словно небо меж звёзд, словно тёмные молнии. Маленькая Альбертина приложила руку к поверхности стекла – та была гладкой, прохладной и зыбкой, будто под твёрдой коркой билось мягкое, нежное нутро. Альбертина отдёрнула руку, но касаться зеркала было приятно, и, помедлив секунду, девочка вновь прижалась к нему ладонью, а затем и второй.
Одна из теней, танцевавших у края зеркала, незаметно приблизилась и стала похожа на карлика в балахоне. Он присел на корточки, упершись лбом в обратную сторону зеркала, так, что глаза его оказались вровень с глазами маленькой Альбертины. Они мерцали, как тёмные гранаты, и где-то в глубине их прыгал и полыхал бледный призрачный огонь. Маленькая Альбертина вскрикнула и хотела отпрянуть, но зеркало словно удержало её руки, а карлик стал прыгать, кривляться и корчить рожи, жонглировать кубиками, вытащенными из кармана, так потешно, что Альбертина не выдержала и засмеялась. В тот же момент карлик выкинул вперёд руку, схватил что-то в воздухе возле её головы и исчез.
Альбертина отшатнулась от зеркала. Руки её бессильно повисли, в глазах потемнело, они бросилась прочь из комнаты, но споткнулась и потеряла сознание на лестнице.
Там её и наши, отнесли в постель, привели в себя и напоили чаем. Вызвали доктора, который пощупал ей лоб, посчитал пульс, заглянул в горло, поговорил мягким голосом и уверил, что девочка просто быстро растёт, нет поводов для тревоги.
Но с этого дня маленькая Альбертина переменилась. Как тень собственной тени, они бродила по комнате, ко всему была безучастна, а потом вдруг начинала плакать. Ничто не радовало её и не могло вызвать у неё на губах улыбки. Она стала всего бояться. Даже тени от мебели пугали её и заставляли вздрагивать. Девочка плохо ела и перестала спать по ночам.
Через неделю и несколько дней после обморока Альбертины леди Эмилия ранним утром вошла в комнату дочери, но увидела Альбертину не спящей мирным сном с ямочками на щеках, а бледной, с тёмными кругами вокруг глаз сидящей на смятой постели
– Маленькая Альбертина, но почему ты не спишь? – воскликнула леди Эмилия.
Девочка повернулась к ней и тихо сказала:
– Ах, маменька, как вы были правы! Я заглядывала в тёмное зеркало и теперь совсем не могу спать.
Леди Эмилия обняла девочку, немедля увела в свою комнату, уговорила выпить чая, и пока Альбертина печально глотала из фарфоровой чашки ароматную золотистую жидкость, написала записку леди Агате: «Дорогая сестра! Приезжайте немедленно. Маленькая Альбертина заглянула в тёмное зеркало и совсем больна. Любящая Вас Эмилия». Записку она вложила в узкий сиреневый конверт и отправила с серым голубем.
Леди Агата не заставила себя ждать. Часы в холле не успели ещё уронить два удара, как подъехала коляска, и леди Агата, не снимая шёлковой накидки, поспешила в комнату леди Эмили.
Расспросив Альбертину о её встрече с карликом из тёмного зеркала, она кивнула:
– Зеркало украло твою радость, маленькая Альбертина. Придётся тебе войти в него и забрать её назад.
– Как? – Альбертина изумлённо распахнула глаза.
– Просто шагнёшь сквозь стекло, не бойся. Но запомни: не оглядывайся назад, не ешь, не пей и не говори ни да, ни нет, иначе не сможешь вернуться. Ну-ка, повтори.
– Не оглядываться, не есть, не пить, не говорить да или нет, – послушно повторила маленькая Альбертина.
– И помни: увидишь чужую радость – не бери её, добра не будет.
И вот девочка снова переступила порог и оказалась напротив тёмного зеркала. Ещё чернее показалась ей теперь эта гладкая поверхность, Альбертина едва сдержалась, чтоб не броситься опрометью прочь, назад, в светлую детскую в кружевными занавесками на окнах. Но это было бессмысленно, ведь не покой, а грусть и горечь поселились там в последние дни. Оттолкнувшись от двери, Альбертина подошла к зеркалу и, не смея сразу заглянуть внутрь, снова положила руку на золочёную раму – и тут же отдёрнула её, потому что язычок пламени в резьбе ожёг ей пальцы, а кошачья морда попыталась укусить. От самого зеркала исходила уже не манящая прохлада., а жгучий холод. А внутри по-прежнему клубились тёмные тени.
Леди Агата сердито провела рукой по раме, заставив скалящиеся фигуры утихомириться, и набросила Альбертине на плечи свою накидку.
– Ступай, – строго сказала она. – Если, конечно, не хочешь проплакать до конца своих дней.
Альбертина ещё несколько мгновений смотрела на тени в стекле, потом сжала кулаки и, зажмурившись, быстро шагнула в зеркало.
Лютый холод пронзил её, лопающаяся гладь острыми краями оцарапала лицо и руки, но, рванувшись в ужасе, девочка упала на колени по ту сторону стекла.
Сумеречная местность окружала её. Вокруг клубился туман, в котором вились чуть поодаль тёмные тени, а впереди начинались ряды строгих угрюмых сосен. Альбертина шагнула к ним, и позади неё раздался ужасающий грохот и треск, словно рушилось небо, но девочка вспомнила предупреждение тёти Агаты, и не позволила себе обернуться.
Долго узкая скользкая тропинка вилась между корявых стволов. Маленькая Альбертина шла и шла по ней, не зная, куда идёт, и уже совсем устала и озябла, когда слева от тропы открылась полянка с бегущим через неё темноводным ручьём. Вода в нём была темна, но ясна и прозрачна, и Альбертина с радостью опустила в неё руки, чтоб зачерпнуть и напиться, как делала это, уехав слишком далеко в лес на своём пони.
Но уже поднося руку к пересохшим губам, девочка услышала настойчивые слова: «не ешь и не пей, иначе не сможешь вернуться». Тёмная вода с недовольным плеском разошлась кругами в ручье, а Альбертина расплакалась, забыв о платке и растирая слёзы по лицу пальцами.
Вдруг ей послышался какой-то звук, и, подняв голову, маленькая Альбертина увидела на другом берегу ручья того самого карлика, с ухмылкой глядящего на неё. Девочка растерялась на секунду, потом вскочила и крикнула:
– Эй! Стойте! Мне нужно с вами поговорит! Стойте! – крикнула она снова, потому что карлик вдруг опрометью бросился прочь, нелепо подскакивая в своём балахоне.
Альбертина прыгнула через ручей и, не обращая внимания на снова раздавшийся грохот, побежала следом. Но серый туман словно стал густеть между деревьев, а карлик оказался неожиданно прыток. Балахон его всё больше напоминал крылья, а они всё больше сливались с туманом, и наконец он исчез, а девочка оказалась перед входом в большой тёмный дом с закрытыми ставнями. Альбертина помедлила секунду и взялась за дверной молоток. Он глухо ударил в дверь, и та растворилась словно сама собой. Тени танцевали на ступенях, пока девочка поднималась по широкой лестнице с узорчатыми чёрными перилами, а на верхней ступени лежал огромный серый пёс. Он был больше любой собаки в замке, и камни в его ошейнике напоминали осколки тёмного зеркала. Маленькая Альбертина испуганно замерла, не смея шелохнуться, а зверь поднял голову и долгим взглядом посмотрел на неё, после чего снова закрыл глаза. Тёмная ли накидка сбила его с толку, делая Альбертину похожей на ещё одну тень, или привычный запах страха убедил, что она не опасна, но мгновенья шли, а пёс больше не шевелился, и наконец Альбертина решилась сделать шаг. Пёс даже ухом не повёл, и, на цыпочках, затаив дыхание, девочка миновала его, радуясь, что не пришлось прибегать к последнему средству – лежащему в кармане сладкому печенью, в действенности которого здесь она несколько сомневалась. Но стоило ей пройти, как Альбертина услышала, что пёс встал и теперь идёт следом. Сердце её билось, как птичка в клетке, но девочка сделала ещё несколько шагов вперёд и оказалась в мрачном зале, а перед ней стояла высокая сумеречная дама в глухом тёмном платье в пол. При виде Альбертины дама улыбнулась – никогда раньше маленькая Альбертина не видела такой улыбки. Казалось, дама улыбается впервые в жизни, губы её затвердели, а теперь ломались от непривычного усилия.
– Тебя зовут Альбертина, правильно? – со своей страшной улыбкой сказала дама.
Маленькая Альбертина готова была уже вежливо ответить «Да, сударыня», как её учили, но вспомнила наставления, смешалась и, сделав книксен, пролепетала:
– Правильно.
– Ты пришла издалека? Ты устала с дороги? – дама ласковым жестом положила руку девочке на плечо. Но в глазах её Альбертина увидела те же бледные злые огни, что прятались в зрачках у карлика, и не поверила ласке.
– Я не устала, сударыня, – возразила она. – Карлик в зеркале украл мою радость, и я хочу вернуть её.
– Радость? Ты хочешь вернуть свою радость? – повторила дама.
– Хочу.
– Человеческая радость глупа и застит взгляд. Она сестра глупости и легкомыслия. Разве не стала ты умнее в те дни, когда лишилась её? – дама наклонилась, и бледное пламя в её глазах стало ярче. – Разве не думала ты смерти, о тщетности усилий, о жалкой временности всего сущего? Разве не видела человеческую малость и слабость?
Взгляд этих глаз лишал маленькую Альбертину воли, она задрожала всем телом и едва не сказала «да», но в последний миг сжала готовые выговорить роковое слово губы и промолчала.
– Разве не видела ты кандалы в подвалах замка? Не видела портреты давно умерших? Не видела больных детей? Поля после града? Радость – обман, пустота, иллюзия, пьяный угар, – продолжала дама. – Не карлик украл её, это ты повзрослела. Зеркало открыло тебе правду и сделало тебя старше, юная девочка, старше и мудрее. Ты знаешь теперь, что умрёшь, знаешь, что такое страх, знаешь, что сон – привратник смерти, знаешь, что всё напрасно, что ты слаба, а мир вокруг жесток.
Её слова падали Альбертине на плечи, как камни, и под их тяжестью девочка никла, словно цветущее деревце под снегом, слёзы наворачивались ей на глаза, а внутри проносился холодный ветер. Но вдруг Альбертина подняла голову им сказала:
– Неправда.
Улыбка, всё ещё искажавшая лицо дамы, исчезла, и оно стало бледным, резким, будто собранным из острых осколков.
– Неправда, – повторила Альбертина. – Мой дедушка, лорд Огастес, он бывает старомоден, любит хвалить прежние времена, но он никогда ни на что не жалуется, и я никогда не видела, чтоб он о чём-то печалился дольше часа. А он куда старше меня! – девочка упрямо посмотрела на даму. – Пожалуйста, я хочу вернуть свою радость.
Дама устало пожала плечами и открыла дверь в странную комнату, всю заставленную разного размера стеклянными ящиками с золотистыми шарами и искрами.
– Ну что же, глупая маленькая девочка, если найдёшь здесь свою, забирай. Вот все они – радости.
Не веря своим глазам, Альбертина шагнула вперёд, вглядываясь в стеклянные ящики.
Радости бились в них маленькими золотыми сферами, больше и меньше, ярче и тусклее Одни из них метались из угла в угол по своему ящику, другие мирно парили в них, третьи лежали на дне и, похоже, были готовы погаснуть.
Альбертина шла от ящика к ящику, а мрачная дама следовала по пятам, волоча за собой длинный чёрный шлейф платья, и не умолкала ни на секунду, мерным, печальным, тусклым голосом всё продолжая говорить о тщете и обмане, о бесполезности радости.
Радость в одном из ящиков была девочке незнакома: она пахла красками и деревом, и гордостью и торжеством законченного труда. Другая была какой-то щенячьей. От ящика с третьей Альбертина отвернулась, залившись краской. Четвёртая была бледной и жалкой, словно с трудом пробившийся сквозь камни и встретивший холод сорняк. Пятая была радостью заботы и опеки. Шестая… злая то была радость, и Альбертина была бы рада не знать, что такие бывают. Другая показалась девочке такой наивной, глупой и несерьёзной, что она не стала и вглядываться в неё. Следующая была очень-очень старой и слабой, ещё одна длилась не дольше секунды, и не разобрать, что зажгло её…
Маленькая Альбертина бродила и бродила по комнате, и наконец поняла, что то и дело останавливается перед одной и той же невзрачной радостью, которую сразу сочла не стоящей внимания. Слишком уж наивной была она в сравнении с бедами и печалями, которыми полнился мир, как говорил голос женщины в тёмном.
Но теперь, приглядевшись внимательнее, маленькая Альбертина стала узнавать в золотистых отсветах виды родного замка, запах любимых кушаний, солнечное тепло и холод камня, движения разученных танцев…
Стоило ли приходить сюда, чтобы найти вот эту радость, когда мир куда темнее зеркала в одном из покоев замка? Альбертина села рядом с ящиком и расплакалась.
Но когда она задела стекло рукой, её радость вдруг задрожала и стала биться внутри, словно пытаясь выбраться. Альбертина прижала руку сильнее, и стекло поддалось, тая в золотистом сиянии, радость коснулась её пальцев... и Альбертина засмеялась.
Что бы там ни было, её ждали дома, а в следующем месяце её свозят в город. В замке было множество уголков, где она одна была хозяйкой. А ещё ей обещали сшить белое шёлковое платье, а завтра привезут почту!
Альбертина проворно вскочила на ноги, но её схватила за плечи женщина в тёмном.
– Что ты наделала! – взвизгнула она. – Отдай её немедленно, гадкая девчонка!
Она трясла девочку за плечи, и волосы лохмами рассыпались у неё по плечам, а огни в глаза разгорались всё ярче. На даму она теперь была совсем не похожа.
– Пустите! – Альбертина вывернулась из жёстких пальцев и бросилась прочь между ящиков с радостями. За спиной она услышала пронзительный свист и вздрогнула, вспомнив пса у входа. Оглянуться маленькая Альбертина не посмела, но в испуге шарахнулась и уронила один из ящиков. Золотистая радость вылетела из него и закружила по комнате. Она проворно обогнула маленькую Альбертину и поплыла прямо навстречу несущемуся с яростным лаем псу. Тот, сбитый с толку, замедлил бег, когда золотистый шарик стал кружить у него перед носом, и попытался схватить радость зубами. Сфера лопнула, и пёс ошалело тявкнул и замахал хвостом, а потом, словно впервые увидев его, бросился ловить его кончик.
Альбертина перевела дыхание, но снова зазвучал свисток, и в углах комнаты стали собираться клубами уже знакомые ей тёмные тени. Маленькая Альбертина растерянно огляделась, но тут же улыбнулась и принялась сталкивать и разбивать ящики один за другим. Освобождённые радости выплывали из них и весело кружили вокруг неё, закрывая её от осколков, а те вдруг вспыхивали радужными бликами, когда золотистые сферы касались их. Альбертина бежала вперёд, смеялась и пела, и ей казалось, она скорее летит, подхваченная выпущенными на свободу радостями. Золотистый свет слепил и причинял боль пытавшимся заступить им дорогу теням, и те с визгом и гримасами исчезали, не в силах остановить мчащееся мимо облако радости.
Внезапно маленькая Альбертина увидела впереди смутную серую пелену и расплывчатые очертания знакомых предметов за ней.
– Нам сюда! – крикнула она неизвестно кому и, проскользнув между всё же попытавшимися преградить ей дорогу тенями у самого края зеркала, прыгнула сквозь пелену.
Никогда ни один ковёр не казался ей таким красивым, мягким и ярким, как тот, на который маленькая Альбертина упала, выпрыгнув из тёмного зеркала. Взволнованная леди Эмилия бросилась поднимать и обнимать её.
Рой освобождённых радостей вылетел вместе с девочкой, и вся комната наполнилась одновременно звуками музыки, смеха, плеска воды, скрипа качелей, звона колоколов, запахами хлеба, краски, грозы, духов и пота. Леди Агата охнула и бросилась открывать окно. Золотистые сферы покружили по комнате и вылетели наружу, блестя и покачиваясь, как огромные мыльные пузыри. Только одна из них ловко шмыгнула и спряталась в локонах леди Эмили, а та вдруг улыбнулась, мимолётно взглянув в зеркало, и подняла руку поправить причёску.
– А, кажется, это освещение всё ещё мне к лицу, – с растерянной улыбкой сказала она.
– Да, но, надеюсь, это не единственное зеркало в этом доме, – леди Агата мягко, но настойчиво развернула её за плечи. – А ты, – она посмотрела на племянницу, – надеюсь, будешь благоразумна и тоже не станешь смотреться в него больше.
– Никогда! – воскликнула маленькая Альбертина.
И она сдержала слово. Никогда больше она не заходила в комнату, где висело тёмное зеркало в роскошной золочёной раме, и даже говорить о нём не хотела. И когда через несколько лет лорд Дэвид предложил ей руку и сердце, Альбертина призналась сестре тайком, что ужасно рада, что не будет больше жить в доме с этим злополучным зеркалом.
Правда, говорят, новобрачная была немного расстроена, узнав, что в коридорах замка её супруга появляется порой загадочная синяя дверь. В два человеческих роста высотой, со щеколдой и бронзовой дверной ручкой.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2015-05-18 04:15 pm (UTC)no subject
Date: 2015-05-18 04:56 pm (UTC)no subject
Date: 2015-05-18 09:26 pm (UTC)no subject
Date: 2015-05-18 09:29 pm (UTC)no subject
Date: 2015-05-19 11:16 am (UTC)no subject
Date: 2015-05-19 01:46 pm (UTC)Кстати, а с чего ты считаешь, что адресат сказки - обязательно ребёнок?
no subject
Date: 2015-05-19 03:05 pm (UTC)Я понимаю, что ты играла в авторскую сказку, потому и вспомнила Гофмана. Но не думаю, что есть "правильные" авторские сказки)) Хотя и среди авторских наверняка попадаются сказки "по Проппу".
Конечно, я не думаю, что сказки для детей. Но считаю, что адресат сказки всё-таки обычно не тот, кто любой текст пытается разобрать по косточкам)) В данном случае я просто имею в виду, что было время, когда я ещё не была знакома с анализом текста, и мои попытки ломать игрушки были не настолько разрушительными.
Кстати, для кого писал тот же Гофман, я вот не помню (хотя наверняка где-то должна была об этом читать)...
no subject
Date: 2015-05-19 06:33 pm (UTC)no subject
Date: 2019-10-27 03:01 pm (UTC)Наивная радость, да. Благодаря ей и живём. Пусть лучше не пропадает. )
Финал легкой улыбкой напомнил Уайльда: мол, вот же блин... никуда от этих загадок не денешься.
Еще была ассоциация с песней Калугина "Скульптор лепит автопортрет": "Под гнусавые вопли волынок и рев тамбуринов // Карлы носят стальные сосуды с багряною глиной..." - там тоже речь шла о зеркале.
"Исчерно-серая" - по-моему, "исчерна-серая".
no subject
Date: 2019-10-27 03:10 pm (UTC)Исчерна, конечно, надо поправить