Немного Шекспира в вывихнутое время
Mar. 3rd, 2014 02:57 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
silbern_dracheПозволю себе небольшой эксперимент.
Последние 4 дня прошли для меня в том числе под знаком "Гамлета", потому что я посмотрела постановку, на данный момент лучшую из мной виденных.
Royal Shakespeare Company, 2009, режиссёр Грегори Доран, в главной роли Дэвид Теннант.
И это тот случай, когда невозможно молчать, потому что разорвёт, и безумно хочется поделиться найденным сокровищем. Так что я написала пост в![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-community.gif)
british_cinema - а сейчас из любопытства продублирую его тут.
И да, мне бы хотелось, чтобы мои друзья посмотрели это все. (после недавнего разговора, кстати, особенно ты, Ясная)
Постановка переносит «Гамлета» в условную современность. Из этой современности в пьесу приходят камеры наблюдения. Первое, что мы видим – изображение с такой камеры. Она не замечает Призрака, но за людьми следит. И Гамлет об этом знает. В начале он то и дело говорит, глядя прямо в её объектив. А чтобы остаться наедине с собой в этом Эльсиноре, нужно выдрать камеру из стены и шмякнуть её об пол.
Любопытно, что потом, начиная с эпизода про «Мышеловку», появляется другая камера, на которую снимает сам Гамлет, ведя своеобразный видеодневник.
Серое статичное изображение, меняющее только степень приближения – неаккуратная, скачущая любительская запись того, что первым камерам не увидеть: красоту спектакля, саморазоблачение короля, мысли Гамлета?
Большая часть действия происходит в просторном парадном зале. Преобладает здесь чёрный цвет, и эти чёрные поверхности пола и стен зеркальны. А часть зеркал прозрачна с обратной стороны, чтоб можно было наблюдать оттуда. Но о зеркалах потом. Блестящий чёрный, немного белого, тусклый золотой – это королевский дворец, место власти, место интриг, внешнего лоска и показных улыбок.
Патрик Стюарт показывает очень убедительного Клавдия. Умного улыбающегося негодяя, хорошего политика, прекрасно владеющего собой, его не вгонишь в истерику какой-то пьесой. И, кажется, впервые я увидела Клавдия, который на самом деле любит королеву, нуждается в ней. И так легко, не из-за её ли именно смерти, соглашается выпить яд, почти не сопротивляясь.
Гертруда (Пенни Дауни), как обычно, остаётся для меня до некоторой степени загадкой – её роль в событиях до начала пьесы мне не ясна, но здесь с неё по крайней мере снято подозрение в активном соучастии в убийстве Гамлета-старшего. Разрываясь между мужем и сыном, измученная тревогой, в конце она выпивает отравленное вино очевидно сознательно, поняв, что за жемчужину бросил туда Клавдий. Отвести эту опасность от сына и выйти из тягостного противостояния – её последний выбор.
В конечном итоге все три эти персонажа, Клавдий, Гертруда, Гамлет – каждый по-своему вполне охотно принимают смерть, избавление от любого бремени.
Вообще вся игра против Гамлета шита белыми нитками. Полоний был, вероятно, хорошим королевским советником лет 20 назад, теперь же это многословный заговаривающийся старик, вызывающий у окружающих смесь смеха и раздражения, он Гамлета уже просто не в силах переиграть ни при каких обстоятельствах. А Клавдий, кажется, и не старается: сила на его стороне, ему важно только соблюсти внешние приличия, и он условно изображает заботливого дядюшку-отца, в чём весь двор готов ему подыграть, а если Гамлет – нет, ему же хуже.
И грубость этой игры, требующая либо такого же послушного лицемерия в ответ, либо слепоты и глупости, Гамлета бесит. Умного человека вообще всегда бесит, когда с ним обращаются, как с дураком.
Поэтому его и зрителя заодно так мгновенно начинают раздражать Розенкранц и Гильденстерн. Стоппард как-то приучил (ну, меня, например) к идее, что их и пожалеть можно, но тут ясно напоминают, что предательству былой дружбы прощенья нет. А неуклюжи эти двое так, что вранью испуганной Офелии поверить проще, чем их отпирательству.
Офелия (Мэрайя Гэйл) здесь трогательна. Но не беспомощностью своей – она, хоть и послушная дочь, не беззуба и подтрунивает и над отцом, и над братом – а тем тихим достоинством любви, с которым она возвращает Гамлету его письма. И когда перед началом «Мышеловки» принц эпатирует публику странными выходками и двусмысленными фразами, устраивается на полу, откинувшись на колени к Офелии, та так мягко терпелива с ним и обнимает его таким ласковым и почти защищающим жестом, создавая на считанные секунды крохотный островок нежности.
И сцена безумия хороша.
Но давайте о безумии Гамлета. Не будучи настоящим, оно поэтому интереснее. Часто говорят, Гамлет притворялся сумасшедшим, чтобы отвести от себя подозрения. Но только не Гамлет Теннанта. Его сумасшествие – не маскировка, а постоянный открытый вызов, бросаемый с бесстрашием отчаяния. Он кривляется, издеваясь над теми, кто пытается делать из него дурака, и передразнивает их. И присваивает себе святое право безумцев и юродивых кричать правду, которую никто не хочет слышать и потому спешит назвать бредом. Поэтому в его сумасшествие ни на секунду не верит Клавдий, зато пользуется им как отличным предлогом избавиться от опасного племянника. То, как они смотрят друг другу в глаза в конце «Мышеловки» – потрясающий момент взаимного «я знаю, что ты знаешь».
А ещё изображаемое безумие становится для Гамлета способом не сойти с ума на самом деле, в дурацких выходкам выплёскивается часть напряжения, которое иначе взорвало бы его изнутри.
Сколько там этого напряжения, и боли, и ума показывают монологи, но говорить о них – почти кощунство, их надо слышать. Все они абсолютно живы и искусно обыграны с точки зрения постановки. А такой медленный, тихий «To be or not to be» завораживает и заставляет замереть и слушать даже умеренно отягощённых культурой 15-летних студентов музыкального колледжа, проверено на практике.
И вот ещё, что важно: в Гамлете то и дело видно ребёнка, сына, глядящего на своих родителей. Сына, обожавшего отца и едва ли считающего себя способным с ним сравниться. Совершенно раздавленного горем после его смерти – только появление Призрака заставляет его выйти из оцепенения от этого горя. Сына, любящего свою мать и именно потому так больно раненого её поступками. Сцена в спальне королевы изумительно тонко показывает, как после всех обвинений, криков и слёз, восстанавливаются естественные роли, и матери смешно выслушивать нравоучения от сына и страшно за него, а для сына такое облегчение обнять её и поговорить открыто о своих затеях. (А ещё там нет призрака Фрейда, о счастье)
Наследный принц, Гамлет, хоть и упоминает о необходимости «повышения», реально очень мало интересуется политической стороной вопроса. Клавдий боится популярности Гамлета. Страна неспокойна, Лаэрт с лёгкостью поднимает бунт против короля. В последней сцене никто не бросается спасать Клавдия, хотя времени и возможностей для этого предостаточно. Но Гамлет совершенно не пытается использовать всё это. Для него эта история о семье и любимых людях, а не о королях и власти. История, в которой он, его идеалы и его будущее убиты с самого начала, так что о победе здесь не может быть и речи.
И начиная со сцены в спальне королевы на заднем плане во дворце будет оставаться зеркало, разбитое выстрелом Гамлета в «крысу». Перед другим треснувшим зеркалом будет мыть руки Клавдий, отослав племянника в Англию. А до того Гамлет «ставит зеркало» перед Гертрудой. И говорит, что истинная цель искусства – показывать миру его подлинное лицо. Часть «Мышеловки» мы видим именно так, отражением в зеркале – прекрасные кадры, где шитьё на костюмах гармонирует с обрамляющими картинку резной зеркальной рамой и канделябром.
А ещё раньше Офелия горестно восклицает:
«O, what a noble mind is here o’erthrown!
The courtier’s, soldier’s, scholar’s, eye, tongue, sword;
The expectancy and rose of the fair state,
The glass of fashion and the mould of form,
The observed of all observers, quite, quite down!»
(«Какого обаянья ум погиб!
Соединенье знанья, красноречья
И доблести, наш праздник, цвет надежд,
Законодатель вкусов и приличий,
Их зеркало... все вдребезги. Все, все...»)
Теннант заставляет почувствовать, что у его героя нет и не может быть будущего, но было прошлое. Гамлет теперь – разбитое зеркало. Заглядывающие в него видят пародии на себя, а иные, как Лаэрт, и вовсе не признают сходства. А целым мы это зеркало не видели и не увидим. Никогда. И это внезапно… больно?
Постановка заканчивается смертью Гамлета и прощальными словами Горацио. Когда-то, после Козинцева с его громоздким переносом тел и прочим, я мечтала о «Гамлете», заканчивающемся именно так.
Последние 4 дня прошли для меня в том числе под знаком "Гамлета", потому что я посмотрела постановку, на данный момент лучшую из мной виденных.
Royal Shakespeare Company, 2009, режиссёр Грегори Доран, в главной роли Дэвид Теннант.
И это тот случай, когда невозможно молчать, потому что разорвёт, и безумно хочется поделиться найденным сокровищем. Так что я написала пост в
british_cinema - а сейчас из любопытства продублирую его тут.И да, мне бы хотелось, чтобы мои друзья посмотрели это все. (после недавнего разговора, кстати, особенно ты, Ясная)
Постановка переносит «Гамлета» в условную современность. Из этой современности в пьесу приходят камеры наблюдения. Первое, что мы видим – изображение с такой камеры. Она не замечает Призрака, но за людьми следит. И Гамлет об этом знает. В начале он то и дело говорит, глядя прямо в её объектив. А чтобы остаться наедине с собой в этом Эльсиноре, нужно выдрать камеру из стены и шмякнуть её об пол.
Любопытно, что потом, начиная с эпизода про «Мышеловку», появляется другая камера, на которую снимает сам Гамлет, ведя своеобразный видеодневник.
Серое статичное изображение, меняющее только степень приближения – неаккуратная, скачущая любительская запись того, что первым камерам не увидеть: красоту спектакля, саморазоблачение короля, мысли Гамлета?
Большая часть действия происходит в просторном парадном зале. Преобладает здесь чёрный цвет, и эти чёрные поверхности пола и стен зеркальны. А часть зеркал прозрачна с обратной стороны, чтоб можно было наблюдать оттуда. Но о зеркалах потом. Блестящий чёрный, немного белого, тусклый золотой – это королевский дворец, место власти, место интриг, внешнего лоска и показных улыбок.
Патрик Стюарт показывает очень убедительного Клавдия. Умного улыбающегося негодяя, хорошего политика, прекрасно владеющего собой, его не вгонишь в истерику какой-то пьесой. И, кажется, впервые я увидела Клавдия, который на самом деле любит королеву, нуждается в ней. И так легко, не из-за её ли именно смерти, соглашается выпить яд, почти не сопротивляясь.
Гертруда (Пенни Дауни), как обычно, остаётся для меня до некоторой степени загадкой – её роль в событиях до начала пьесы мне не ясна, но здесь с неё по крайней мере снято подозрение в активном соучастии в убийстве Гамлета-старшего. Разрываясь между мужем и сыном, измученная тревогой, в конце она выпивает отравленное вино очевидно сознательно, поняв, что за жемчужину бросил туда Клавдий. Отвести эту опасность от сына и выйти из тягостного противостояния – её последний выбор.
В конечном итоге все три эти персонажа, Клавдий, Гертруда, Гамлет – каждый по-своему вполне охотно принимают смерть, избавление от любого бремени.
Вообще вся игра против Гамлета шита белыми нитками. Полоний был, вероятно, хорошим королевским советником лет 20 назад, теперь же это многословный заговаривающийся старик, вызывающий у окружающих смесь смеха и раздражения, он Гамлета уже просто не в силах переиграть ни при каких обстоятельствах. А Клавдий, кажется, и не старается: сила на его стороне, ему важно только соблюсти внешние приличия, и он условно изображает заботливого дядюшку-отца, в чём весь двор готов ему подыграть, а если Гамлет – нет, ему же хуже.
И грубость этой игры, требующая либо такого же послушного лицемерия в ответ, либо слепоты и глупости, Гамлета бесит. Умного человека вообще всегда бесит, когда с ним обращаются, как с дураком.
Поэтому его и зрителя заодно так мгновенно начинают раздражать Розенкранц и Гильденстерн. Стоппард как-то приучил (ну, меня, например) к идее, что их и пожалеть можно, но тут ясно напоминают, что предательству былой дружбы прощенья нет. А неуклюжи эти двое так, что вранью испуганной Офелии поверить проще, чем их отпирательству.
Офелия (Мэрайя Гэйл) здесь трогательна. Но не беспомощностью своей – она, хоть и послушная дочь, не беззуба и подтрунивает и над отцом, и над братом – а тем тихим достоинством любви, с которым она возвращает Гамлету его письма. И когда перед началом «Мышеловки» принц эпатирует публику странными выходками и двусмысленными фразами, устраивается на полу, откинувшись на колени к Офелии, та так мягко терпелива с ним и обнимает его таким ласковым и почти защищающим жестом, создавая на считанные секунды крохотный островок нежности.
И сцена безумия хороша.
Но давайте о безумии Гамлета. Не будучи настоящим, оно поэтому интереснее. Часто говорят, Гамлет притворялся сумасшедшим, чтобы отвести от себя подозрения. Но только не Гамлет Теннанта. Его сумасшествие – не маскировка, а постоянный открытый вызов, бросаемый с бесстрашием отчаяния. Он кривляется, издеваясь над теми, кто пытается делать из него дурака, и передразнивает их. И присваивает себе святое право безумцев и юродивых кричать правду, которую никто не хочет слышать и потому спешит назвать бредом. Поэтому в его сумасшествие ни на секунду не верит Клавдий, зато пользуется им как отличным предлогом избавиться от опасного племянника. То, как они смотрят друг другу в глаза в конце «Мышеловки» – потрясающий момент взаимного «я знаю, что ты знаешь».
А ещё изображаемое безумие становится для Гамлета способом не сойти с ума на самом деле, в дурацких выходкам выплёскивается часть напряжения, которое иначе взорвало бы его изнутри.
Сколько там этого напряжения, и боли, и ума показывают монологи, но говорить о них – почти кощунство, их надо слышать. Все они абсолютно живы и искусно обыграны с точки зрения постановки. А такой медленный, тихий «To be or not to be» завораживает и заставляет замереть и слушать даже умеренно отягощённых культурой 15-летних студентов музыкального колледжа, проверено на практике.
И вот ещё, что важно: в Гамлете то и дело видно ребёнка, сына, глядящего на своих родителей. Сына, обожавшего отца и едва ли считающего себя способным с ним сравниться. Совершенно раздавленного горем после его смерти – только появление Призрака заставляет его выйти из оцепенения от этого горя. Сына, любящего свою мать и именно потому так больно раненого её поступками. Сцена в спальне королевы изумительно тонко показывает, как после всех обвинений, криков и слёз, восстанавливаются естественные роли, и матери смешно выслушивать нравоучения от сына и страшно за него, а для сына такое облегчение обнять её и поговорить открыто о своих затеях. (А ещё там нет призрака Фрейда, о счастье)
Наследный принц, Гамлет, хоть и упоминает о необходимости «повышения», реально очень мало интересуется политической стороной вопроса. Клавдий боится популярности Гамлета. Страна неспокойна, Лаэрт с лёгкостью поднимает бунт против короля. В последней сцене никто не бросается спасать Клавдия, хотя времени и возможностей для этого предостаточно. Но Гамлет совершенно не пытается использовать всё это. Для него эта история о семье и любимых людях, а не о королях и власти. История, в которой он, его идеалы и его будущее убиты с самого начала, так что о победе здесь не может быть и речи.
И начиная со сцены в спальне королевы на заднем плане во дворце будет оставаться зеркало, разбитое выстрелом Гамлета в «крысу». Перед другим треснувшим зеркалом будет мыть руки Клавдий, отослав племянника в Англию. А до того Гамлет «ставит зеркало» перед Гертрудой. И говорит, что истинная цель искусства – показывать миру его подлинное лицо. Часть «Мышеловки» мы видим именно так, отражением в зеркале – прекрасные кадры, где шитьё на костюмах гармонирует с обрамляющими картинку резной зеркальной рамой и канделябром.
А ещё раньше Офелия горестно восклицает:
«O, what a noble mind is here o’erthrown!
The courtier’s, soldier’s, scholar’s, eye, tongue, sword;
The expectancy and rose of the fair state,
The glass of fashion and the mould of form,
The observed of all observers, quite, quite down!»
(«Какого обаянья ум погиб!
Соединенье знанья, красноречья
И доблести, наш праздник, цвет надежд,
Законодатель вкусов и приличий,
Их зеркало... все вдребезги. Все, все...»)
Теннант заставляет почувствовать, что у его героя нет и не может быть будущего, но было прошлое. Гамлет теперь – разбитое зеркало. Заглядывающие в него видят пародии на себя, а иные, как Лаэрт, и вовсе не признают сходства. А целым мы это зеркало не видели и не увидим. Никогда. И это внезапно… больно?
Постановка заканчивается смертью Гамлета и прощальными словами Горацио. Когда-то, после Козинцева с его громоздким переносом тел и прочим, я мечтала о «Гамлете», заканчивающемся именно так.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2014-03-03 05:26 pm (UTC)но потом, мне вообще Гамлет вреден, ужасно волноваться начинаю, проигрывать спектакль про себя и все такое
(по-моему, Теннант, играющий Гамлета - это неминуемо Доктор, играющий Гамлета)) но я постараюсь пережить это)
no subject
Date: 2014-03-03 06:13 pm (UTC)Вот я четвёртый день его про себя и проигрываю) Но оно того стоит.
no subject
Date: 2015-02-28 10:16 pm (UTC)no subject
Date: 2015-03-01 08:00 am (UTC)no subject
Date: 2015-03-01 11:56 am (UTC)no subject
Date: 2015-03-01 02:35 pm (UTC)no subject
Date: 2015-03-01 09:50 pm (UTC)no subject
Date: 2015-03-01 09:59 pm (UTC)Я тоже то и дело возвращаюсь что к "Гамлету", что к "Ричарду", в последнее время особенно. Пересмотреть бы - да времени нет. А может, просто страшно,что снова на 10 дней ухну с головой как в омут...