(no subject)

И вот ещё, знаешь, taabat, в дополнение к разговору – оно сформулировалось только что и достаточно важно для меня, чтобы повисеть здесь, а не сгинуть где-нибудь в скайпе (и даже сотнях страниц бумажного дневника. который, кстати, не ради недостижимой абсолютной честности, а отчасти ради изучения, где она кончается, а ещё ради просто важного и ради наведения порядка внутри).
В произведении искусства – любого – есть многое, что можно разбирать. Раскручивать на винтики, выяснять, как сделано, раскладывать на образы и метафоры, рассуждать о мотивах, темах и стилистических приёмах.
И есть – или нет – нечто, такому разбору, хоть убей, не поддающееся. Не уловимое словами. Не объясняемое суммой приёмов, с помощью которых, вроде как, сделано. Эфемерное, рассыпающееся при попытке пересказать, потому что выразимо только образом, только искусством, существует только внутри этого произведения и там живо. Нельзя пересказать мелодию, объяснить красоту стиха, безнадёжно описывать жест. Это моменты, которые говорят с тобой помимо рацио – и да, конечно же, их набор индивидуален и субъективен. Это чистая поэзия, это волшебство, и, хуже того, возможно, там, где тебе всё понятно разумом, их для тебя и нет.
«Кориолан» для меня весь раскладываем и рационально понятен. Невыразимого я в нём не нахожу.
В «Ричарде II» - да. Здесь есть моменты, для объяснения которых у меня нет слов. Они просто отдаются у меня в душе. И наверное, я даже не хочу их называть.